Сумчане графского достоинства: от белой лилии к двуглавому орлу, от шпаги - к острому перу

Да, были и такие жители нашего города. И это действительно удивительно, ведь из немногим более 300 графских родов Российской Империи и еще нескольких десятков иностранных, проживавших на ее территории, один пустил корни именно в нашем городе.

Под знаком белой лилии

Графы де Ла Барт, а именно они и выбрали на время своим пристанищем Сумы, - род старинный, уходящий своими корнями в седую древность Окситании - области на юге Франции. Фамилия, разумеется, тоже имеет окситанское происхождение: barta - густое (населенное) место. И поныне небольшая коммуна в предгорьях Пиренеев носит это название - по-видимому, здесь и располагается историческая родина де Ла Бартов. Рыцарское достоинство они приобрели не позднее XII века, а в XVI в. носили уже графский титул и считались «старинным верховным домом четырех долин - Ор, Лабур, Барус и Маньоак». Правда, принадлежность к аристократии не помешала сожжению в Тулузе в 1275 г. представительницы семьи Анжелы де Ла Барт, обвиненной в связи с лукавым, от которого она якобы и произвела на свет «чудовище с головой волка и хвостом змеи».

В период правления короля Франциска І Валуа (глава государства в 1515-1547 гг.) из аристократической семьи, владевшей в то время сеньорией Терм (отсюда уточнение титула - граф, сеньор де Терм), особо выделился месье Поль де Ла Барт (1482-1562), участник Итальянских войн (велись в 1494-1559 гг. между Францией и ее временными итальянскими союзниками с одной стороны и Священной Римской империей (Германия), Англией, Неаполитанским королевством, Мантуанским герцогством и Венецианской республикой - с другой), добившийся признания в армии и при дворе как умелый командир и талантливый полководец, не гнушавшийся лично вести полки шеволежеров (легкой кавалерии). Именно это качество позволило Ла Барту повлиять на положительный исход в битве при Черезоле 11 апреля 1544 г. в Пьемонте. А уже в 1548-1550 гг. генерал де Ла Барт командовал французским экспедиционным корпусом в Шотландии, действовавшим против англичан. После военачальник успешно предводительствовал французскими войсками на Апеннинах, Корсике, в Пьемонте, Фландрии, но в самом конце вооруженного конфликта потерпел жестокое поражение от испанского полководца Ламораля Эгмонта в битве при Гравелине, на целый год оказавшись в плену.

За воинскую доблесть и умелое командование войсками де Ла Барт был награжден рыцарским орденом Св. Михаила. Также ему было передано во владение графство Комменж, а король Генрих II в 1558 г. произвел его в маршалы Франции. Уже по окончании войны «марешаль де Терм» стал губернатором Парижа и Иль-де-Франс. Довольно меткую характеристику ратнику оставил его поздний современник, писатель-мемуарист и бытописатель французского двора Пьер де Бурдейль де Брантом, обратив внимание на его корсиканские подвиги: граф «захватил Порто-Веккьо, Бастию, Аяччо. С уступающими противнику силами контратаковал его под Дорией, принудив испанцев снять осаду Кальви; но он не удержал надолго во власти Франции территории, которые стали принадлежать короне лишь спустя два столетия. Он умер в бедности, несмотря на то что был наделен ответственными должностями и имел высокие награды».

Карьера Поля де Ла Барта, пожалуй, самая яркая в истории окситанского рода. Тем не менее, свой след в прошлом Франции, пусть и значительно более спокойный, оставили и другие представители фамилии. Традиционно Ла Барты служили в армии. В 1771 г. одного из них обнаруживаем в качестве командира 10-го Лангедокского полка королевских гренадеров. Некая мадмуазель де Ла Барт в XVII в. издала популярный очерк «Британия». Еще один представитель рода - Робер де Ла Барт (конец XVIII - первая половина XIX вв.) - историк религии, написавший оригинальную работу по истории протестантизма на Юге Франции в XVII-XVIII вв. Наконец, известным живописцем прослыл Жерар де Ла Барт (вторая половина XVIII - начало XIX вв.), работавший в России в 1787-1810 гг. Наиболее известный его труд - созданная маслом и акварелью серия видов Москвы, где он запечатлел в т. ч. и архитектурный ансамбль Кремля. Известно, что картины графа привели в настоящий восторг императора Павла I, выразившего желание опубликовать рисунки. Правда, сам монарх почему-то решил на это дело не раскошеливаться. В результате альбом видов старой столицы был издан в 1799 г. «иждивением Иоанна Валзера, Московской 1-й гильдии купца».

Под триколором Империи

Великая Французская революция лишила графов многих земельных владений - основы их благополучия. Зато новые перспективы открывала армия - как имперская времен Наполеона I и Наполеона III, так и королевская эпохи Реставрации и Июльской монархии. В частности, Фердинанд-Адольф де Ла Барт (первая половина XIX в.), подобно своим далеким предкам, сделал карьеру в кавалерии - дослужился до звания полковника и даже был награжден Орденом Почетного Легиона. В Великой армии Наполеона, вторгшейся в Россию в 1812 г., встречаем имя и другого полковника Барта, командовавшего региментом гусар, однако неизвестно, принадлежал ли он к известной гасконской фамилии.

Армейскую службу избрал для себя и Жорж де Ла Барт (родился в начале 1830-х годов, дата смерти неизвестна). Вторая империя воевала по всему миру, но где именно добывал себе воинскую славу граф - в Крыму, Мексике, Италии, Алжире, Марокко или Индокитае - вопрос, еще требующий выяснения. Однако известно, что в начале Франко-прусской войны (1870-1871), разразившейся на почве противоречий между Францией и немецкими государствами вокруг вопроса об объединении Германии во главе с прусским домом Гогенцоллернов и лидерства в континентальной части Европы, полковник де Ла Барт командовал 6-м линейным полком 1-й пехотной дивизии IV Армейского корпуса армии Империи. После разгрома основных французских сил под Седаном и Мецем, он, как считается, оказался под началом генерала Альфреда Шанзи, командовавшего 16-м и 17-м корпусами, а затем и всей Второй Луарской армией. Вопреки авторитету и опыту последнего, чуда не произошло - в январе 1871 г. пруссаки нанесли его плохо вооруженному и наспех собранному воинству сокрушительное поражение при Ле-Мане, приблизившее общее поражение Франции. После Франкфуртского мира многие офицеры бывшей императорской армии оказались не у дел. Среди них - и Жорж де Ла Барт.

Под сенью двуглавого орла

Еще во времена Второй империи отпрыск старинного гасконского дома венчался с представительницей украинского старшинского и дворянского рода Марианной Васильевной Тарновской (1842-?). Очевидно, знакомство произошло во Франции; там же, скорее всего, был заключен и брак. Во Франции же у семейства родилось двое детей - Мария (1860-1912) и Фердинанд (1870-1915). Последний появился на свет в местечке Преверанж в центральной части Франции (ныне - регион Центр - Долина Луары). Здесь же, вероятно, находилась небольшая усадьба или имение полковника.

В 1875 г. Ла Барты отправились в Россию - сперва поездом в Петербург. «Всю жизнь вспоминал потом де-ла Барт, как в последних числах февраля, покинув солнечный, радостный, зацветающий берег, через четверо суток попали они в Петербург, в безнадежное утро гнилой оттепели. В желтых густых туманах пропадали мосты, дома, памятники. Кое-где краснел галун городового, да сани, хлопая по лужам, звенели расстроенными бубенцами. Le printemps adorable a perdu son odeur (Прелесть весны утратила аромат (фр.)», - позднее пересказывал чувства маленького Фердинанда русский писатель и публицист Ветлугин (Владимир Рындзюн). Но вскоре равновесие на время вернулось к графской семье - французскую пастораль семейство Ла Барт сменило на украинскую. Дело в том, что отец Марианны де Ла Барт Василий Петрович Тарновский, в прошлом Лебединский уездный судья и предводитель Прилуцкого уездного дворянства, вместе с детьми от своей жены получил в наследство после ее смерти в 1867 г. имение в с. Ольшаны Лебединского уезда, общей площадью 1000 десятин (десятина - 1,09 га), обеспечившее статус помещика средней руки. Тут как раз и обосновались Ла Барты. Здесь же летом 1875 г. на свет у них появился третий ребенок - Анна (все дети в России сохранили римско-католическое вероисповедание).

Среди исследователей бытует мнение, что своим приездом в Россию Жорж де Ла Барт, а отныне Георгий Петрович, обязан покровительству со стороны своего бывшего командира Шанзи, который был послом Франции в Санкт-Петербурге в 1879-1882 гг. Однако несоответствие дат миграции первого и дипломатической службы второго заставляет сильно сомневаться в этом утверждении. Единственно, куда в действительности Шанзи мог привлечь отставного офицера, так это к переезду в Алжир, где он в 1873-1879 гг. пребывал в должности генерал-губернатора. Так что прибытием в Харьковскую губернию Ла Барт обязан именно родственным связям с Тарновскими, а не отношениями со своим шефом по прежней службе, бывшим к тому же не под стать ему «низкого» крестьянского происхождения.

Имение в Ольшанах, дававшее средства к жизни многочисленному поколению Тарновских, перестало со временем удовлетворять нужды каждой семьи по отдельности. Мужчинам следовало искать себе «место». Для гражданина Французской Республики, да еще и аристократического происхождения, наилучшие возможности применения своих сил открывались именно в сфере образования. Впрочем, в 1870-е годы преподавателями немецкого, швейцарского или французского происхождения даже в уездных городах вряд ли кого-либо можно было удивить. Но вот граф среди них был исключительно один. В июне 1876 года Георгий Петрович был принят на работу «исполняющим обязанности учителя французского языка» в Ахтырскую мужскую прогимназию, что предоставляло более или менее сносные средства к существованию. Скорее всего, супруга с детьми осталась в имении в Ольшанах, пока муж извлекал из ахтырских мальчишек склонение глаголов второй группы и умение разъяснить содержание новелл Проспера Мериме.

Новый поворот в жизни Ла Бартов произошел летом 1878 г. Жизнь не по средствам, отсутствие единоначалия в управлении имением, а также неумение после отмены крепостного права хозяйствовать по-новому, т. е. «по-капиталистически», привели Тарновских и Ла Бартов к ставшему обычным для дворян-землевладельцев того времени банкротству. В Сумском окружном суде недвижимое имущество «в законных наследственных частях» собственников Василия Тарновского, его сыновей Григория и Анатолия, дочерей Анастасии Величко, Юлии Швебс, Александры Корбут, Софьи Почеко-Тарновской и Марии де Ла Барт было продано «за неплатеж ими долга по закладной крепости бельгийским подданным Михаилу Ван Монсу и Жоссе Доминику де Кинт Вандеркюн». Начальная цена имения, продаваемого «в совокупности», на аукционе была назначена в 30800 руб., что в целом соответствовало тогдашней стоимости десятины в черноземной полосе в 30 руб.

Это событие совпало с еще одним. Потеря родового гнезда означала окончательное переселение в город. В этом отношении Сумы оказались предпочтительным местом для жизни - как раз сюда только что была проведена железная дорога, еще ранее образовались средние учебные заведения полного комплекта, сулившие больший заработок, нежели в Ахтырке. Наконец, «столица сахарного королевства» приобретала все более респектабельный вид в отличие от прочих уездных городов губернии. Посему уже в июне 1878 г. «допущенный по найму к преподаванию французского языка в Ахтырской прогимназии граф Георгий де-ла-Барт [был] назначен по найму к исправлению должности учителя того же предмета в Сумской гимназии». Одновременно Георгий Петрович устроился учителем французского языка и в женскую гимназию, заняв таким образом освободившиеся места в обоих заведениях после увольнения отсюда прежнего преподавателя - его соотечественника Шарля Барбе.

В качестве учителя граф имел, выражаясь современным педагогическим языком, значительную горловую нагрузку. Например, в 1886 г. за год он вычитал 662 часа. Проведя уроки в Александровской гимназии, monsieur professeur спешил в женскую гимназию, где его «ожидали» еще несколько сотен годовых часов. Правда, он вынужден был оставить ее «согласно прошению» в 1884 г. (вероятно, ему, тогда уже немолодому человеку, просто было уже не под силу тянуть две работы). По вечерам обычная практика «французов» - репетиторские занятия. Вообще, плохо знавший русский язык преподаватель французского языка - вовсе не изъян, а находка для школы. Погружение во франкофонию учащимся было гарантировано, что, надо полагать, давало свои положительные результаты. При этом Георгий Петрович так и не приобрел приличествующее ему звание учителя, оставаясь девять лет в положении «исправляющего должность учителя французского языка», то есть и. о. преподавателя. А впрочем, кем можно было тогда его заменить?

Работа в гимназии не только предоставляла заработок, позволявший главе семьи содержать ее и не трудиться его супруге, но имела еще одно важное условие - возможность детям педагога бесплатно учиться в средних учебных заведениях, чем, очевидно, и пользовалось младшее поколение Ла Бартов. Например, Фердинанд пять лет отучился в Сумской Александровской гимназии (с 1882 по 1887 годы).

Любовь, счастье, смерть

Коллегой графа как в мужской, так и в женской гимназии оказался преподаватель Дмитрий Матвеевич Муретов - учитель математики и естественной истории (химия и биология), выходец из семьи духовного звания. Согласно семейной легенде Муретовых, Матвей Иванович служил в Исаакиевском соборе Санкт-Петербурга, что, разумеется, еще требует подтверждения (в 1880-е годы он значился при одной из кладбищенских церквей столицы). После себя священник оставил некоторые печатные работы: «Труды пресвитера по долгу приходского учителя святой христианской веры и святой христианской жизни» (1848); «Беседы пресвитера с детьми прихожан из Священной истории Ветхого Завета с извлечением уроков веры и правил жизни из каждого исторического события» (1854); «Эмблема православного Русского царства» (1883). В память об о. Матвее к столетию со дня его смерти в 1983 г. «Журнал Московской Патриархии» опубликовал две его проповеди.

Круг интеллигенции в Сумах был узок. Знакомство Дмитрия Матвеевича с Машей де Ла Барт было так же естественно, как и возникшее у него чувство к образованной и красивой девушке, к тому же ответившей ему взаимностью (вряд ли родители ее силой волокли в брак с незнатным и, в общем-то, небогатым женихом, к тому же старше ее на тринадцать лет). Романтические чувства, возникшие между ними, обрели приемлемую для общества форму - 1 июля 1879 года Дмитрий и Мария венчались в Михайловской церкви села Малый Истороп. Один за другим в новой семье появились дети: Мария, Александр и Дмитрий. Очевидно, еще до свадьбы Дмитрий Матвеевич купил или построил дом на Новом Месте, создавая крепкую основу существования семьи (в отличие от него, Ла Барты так и не приобрели жилище в Сумах, вынужденные нанимать квартиру в доме Ткаченко на Николаевской улице - ныне часть пл. Независимости). В замужестве Мария Георгиевна еще больше похорошела - по воспоминаниям ее потомков, она была «светская, красивая, литературно образованная дама».

К сожалению, отдаваться семейному счастью и трудовым будням Дмитрию Матвеевичу долго не пришлось. После продолжительной болезни он умер, оставив молодую вдову с тремя малолетними детьми на руках. Известие об этом дошло до самого императора Александра III, распорядившегося назначить «вдове умершего на службе бывшего учителя математики Сумской женской гимназии, надворного советника, Марии Муретовой с тремя несовершеннолетними детьми... за свыше 11-летнюю службу Муретова усиленной, вне правил пенсии по шестисот рублей в год, т. е. в размере полного оклада жалования, присвоенного должности старшего учителя гимназии... вдове в количестве одной половины означенного оклада пенсии (600 р.) - 300 р., а детям - другой половины того же оклада пенсии - 300 р. с производством такой пенсии со дня смерти Муретова - 29 января 1886 года».

Очевидно, скорбное событие повлияло на решение Ла Бартов оставить Сумы. Весной 1887 г. Георгий Петрович рассчитался в гимназии, и все большое семейство отправилось в Петербург, где на первое время пребывания помощь им могла оказать семья Муретовых.

«Союз умов в живом труде»

В северной столице следы старшего поколения Ла Бартов теряются. Зато какими огнями засверкала жизнь Фердинанда и Марии! Мария Георгиевна в Петербурге сблизилась со своим кузеном, поэтом, драматургом и публицистом, «необыкновенно высоким длинноволосым брюнетом» Василием Львовичем Величко (1860-1903). Не вполне ясна прозрачность возникших отношений - редкая, искренняя дружба между мужчиной и женщиной или все-таки между ними вспыхнула, почитай, запретная любовная связь. Во всяком случае, дальнейшие судьбы Величко и Муретовой оказались тесно переплетены. В конце 1880-х годов они образовали литературный кружок, собиравшийся на квартире у Муретовой, куда входили крупнейшие деятели русской культуры: философ Владимир Соловьев, писатели Николай Лесков и Даниил Мордовцев, художники Илья Репин и Николай Каразин, университетские преподаватели Александр Веселовский и Александр Ладыженский. После того как в 1897 г. Величко уехал в Тифлис (теперь - Тбилиси), получив место редактора газеты «Кавказ», Мария Георгиевна последовала за ним (при этом точно не известно, все ли время пребывания Василия Львовича в Грузии скрашивала компания Марии Георгиевны). Здесь издание, которому Величко придал имперский характер («повел в духе боевого национализма и ожесточенного армянофобства»), вызвало известное сопротивление со стороны национальной интеллигенции и предпринимательских кругов, что, в конце концов, вынудило Василия Величко в 1899 г. покинуть Закавказье и вместе с Муретовой вернуться в столицу. А уже через два года Величко вновь обратился к редакторскому делу, взявшись за «Русский вестник».

В Петербурге и Тифлисе Мария Георгиевна под влиянием своего друга с головой окунулась в литературную деятельность. Сперва она стала соавтором некоторых литературных произведений Величко, подписываясь псевдонимом Мария Маро (возможно, от фр. maraude - шельма, негодяйка или marron - каштан). Например, в 1901 г. появилась в печати их первая крупная совместная работа - комедия «Нефтяной фонтан». А через два года творческое сотрудничество с Величко вдохновило Марию Георгиевну на издание собственного сочинения - комедии «Фокус». Не менее важную роль в судьбе Величко сыграла и она сама. В посвященном ей стихотворении Василий Львович живописал Марию Георгиевну как соратницу и одновременно духовно ему близкого человека, способного сохранить «и верность в счастье и в беде», и «цель понять», и даже «путь разделить». Потому, откровенничал Величко с Марией, «зову тебя я другом не напрасно, любимая сестра!».

После смерти Василия Львовича («плевритом грозным сбитый с ног») она совместно с дочерью Марией издала некоторые его публицистические сочинения: «Кавказ: русское дело и междуплеменные вопросы» (1904), неоднократно переизданный уже после развала Советского Союза, и «Русские речи» (1905). Средства, полученные от продажи этих книг, были направлены Марией Георгиевной на нужды армии во время Русско-японской войны 1904-1905 гг., а его портрет продолжательница дела своего незабвенного друга подарила Харьковскому отделу «Русского собрания», монархической организации, вдохновителем и соорганизатором которого был в свое время Василий Львович. Вообще, Муретова принимала посильное участие в деятельности черносотенцев: «много содействовала распродаже изданий Отдела и взяла на себя устройство «чая» во время заседаний Отдела», - читаем в отчете харьковских монархистов за 1903-1904 гг.

Незадолго до смерти Василий Львович, не имевший наследников, завещал кузине свое имение Вернигоровщину в с. Хаенки Прилукского уезда. Так, благодаря другу, к Марии вновь вернулась привычная среда обитания ее детства, полная красок и таинств природы, чарующих звуков украинской летней ночи. Марии Георгиевне не суждено было пережить гибель монархии, близких ей людей в годы мировой и гражданской войн, да и вообще привычного ей мира. Она упокоилась в 1912 году.

«Невыносим бездействия покой»

В Петербурге продолжатель фамилии Фердинанд по приезде из Сум продолжил обучение в гимназии Гуревича. Уже на старшем курсе он дебютировал в литературоведении со статьей «Франциск Ассизский» в научно-литературном вестнике «Труд». В ней он пытался доказать читателю, что францисканцы оказали заметное влияние на творчество русских писателей, таких как Лев и Алексей Толстые. Соответственно обозначился грядущий профессиональный интерес Ла Барта, который по окончании гимназии в 1890 г. поступил на историко-филологический факультет Санкт-Петербургского университета. Здесь он удачно попал на курс академика Петербургской АН, крупнейшего знатока европейской литературы Александра Николаевича Веселовского. Последний придал истории литературы правильное научное направление, положил в основу ее методологии культурно-исторический принцип. Веселовский обладал недюжинными организаторскими способностями и сумел направить своих последователей на изучение идей эволюции жанров, социального статуса художника слова, общественной функции поэзии, развития художественного языка и поэтики сюжетов. «Как профессор, А. Н. сразу вводил слушателей в научную работу, не спускался до них, как это бывает порою с ищущими популярности преподавателями, а старался поднять слушателей до себя. Первою его задачей было создать учеников... А. Н. не смущался тем, что в университете на созданном им германо-романском отделении было немного слушателей; он не гнался за толпой, да и не мог иметь многочисленной аудитории - он достиг лучшего и более важного: его идеи имеют верных пропагандистов и продолжателей в ряде учеников, из которых назовем хотя бы Жданова, Батюшкова, Ланге, Брауна, Аничкова, гр. Де-Ла-Барта, Петрова, Тиандера, Гливенка, Шишмарева, Евлахова и других, которые являются посредниками между ним и публикой», - вспоминал один из учеников профессора В. Перетц. Созвездие указанных имен, среди которых замечаем и Ла Барта, - это и есть сложившаяся на рубеже веков сравнительно-историческая школа Веселовского, успешно действовавшая и после смерти ее вдохновителя.

«Рыцарь науки» был чужд надменности по отношению к студентам, отличался простотой в общении и участием к своим подопечным. Например, узнав о житейских трудностях Фердинанда, он нанял его в качестве репетитора французского языка для своего сына. Неудивительно, что, успешно выдержав выпускные экзамены, граф принял предложение академика остаться в университете, службу в котором он совмещал с работой в гимназии Гуревича, куда вернулся в качестве преподавателя. В это время он уже работал над задачей, которую поставил перед ним Веселовский еще в пору студенчества, - над переводом «Песни о Роланде» (стихотворное эпическое произведение, созданное в конце IХ - начале Х вв. на старофранцузском языке и повествующее о битве в Ронсевальском ущелье между войсками франков и басков). Издание, вышедшее с похвальным предисловием академика, вызвало большой интерес со стороны образованной публики и принесло молодому человеку в 1897 г. «полную» (в 1000 руб.) престижную литературную Пушкинскую премию, присуждаемую «за напечатанные на русском языке оригинальные произведения изящной словесности в прозе и поэзии».

Однако не только этими уверенными шагами в мир науки обозначился петербургский период его творчества. Доселе спокойно зревший на жизнь молодой человек под влиянием «таинственных встреч с Владимиром Соловьевым», известным русским философом-мистиком, по словам Ветлугина, «весь блеск своего галльского духа, всю жизнерадостность южанина, всю мощь ретроградного воспитания сына вековой романской культуры сложил у пьедестала никогда не существовавшего бога». Вместе с Соловьевым он якобы посещал обители и «мистические» места и, в конце концов, «заболел идеей Соловьева» - Софией - Душой Мира. По версии Ветлугина, увлечение мистицизмом холодно воспринял научный руководитель Ла Барта, что, дескать, и подвигло последнего вспылить, покинуть Петербург и последовать примеру отца - заняться преподаванием. «Здесь опять заговорила романтика галла, освоившегося с Россией с чужих слов, с песен поэтов. Он думал попасть в тихий город старинных преданий, где бодро работать, где мысль крепнет в могучем дыхании ушедшего», - оценивал поступок графа все тот же Ветлугин. Сперва Фердинанд Георгиевич обучал юношей коммерческого училища города Пабьянице Лаского уезда Петроковской губернии (ныне - в Лодзинском воеводстве, Польша) французскому языку. Здесь Ла Барт, вещал Ветлугин, «видя вокруг свиные рыла, переболел и начал понимать яснее» страну, в которой он жил, да и собственное предназначение. Исследователь биографии и творчества Ла Барта литературовед П. Р. Заборов имеет иное представление о данном повороте в жизни Ла Барта: в Польшу он отправился от безденежья и с Веселовским отношения не рвал. Более того, последний, беспокоясь о судьбе своего ученика, протежировал ему в трудоустройстве в Томский университет, где тот, правда, проработал лектором совсем недолго, но зато вновь почувствовал себя в своей стихии - и в аудитории, и в научной работе.

Из Сибири Ла Барт поспешил в климатически благоприятный Киев, где появилась возможность занять должность приват-доцента кафедры западноевропейских литератур университета Св. Владимира (в 1900 или 1901 году). Здесь он читал курсы французского языка и литературы («фонетики, морфологии, эпизодический курс этимологии и синтаксиса, практические занятия, чтение и разбор статей»), итальянского, старофранцузского, провансальского языков, истории западноевропейских литератур, психологии творчества. Коллеги высоко ценили профессионализм Фердинанда Георгиевича, о чем указывает воспоминание даже через десятилетия «о глубоких знаниях и незаурядном лекторском и переводческом таланте де Ла Барта» профессора

И. В. Шаровольского, бывшего товарища графа по кафедре. Плодотворная преподавательская деятельность в результате была отмечена на положенном уровне - в 1908 г. за «отлично старательную службу» Фердинанда Георгиевича наградили орденом Святого Станислава III степени. Тем не менее и в Киеве, имея значительную нагрузку, граф остро нуждался в средствах (возможно, помимо собственных трат к ним присовокуплялась необходимость содержать старуху-мать в Петербурге, помогать сестрам, племянникам), что заставляло его совмещать работу в университете с преподаванием сразу в нескольких учебных заведениях, в т. ч. и в музыкально-драматической школе украинского композитора Н. В. Лысенко.

Особо следует отметить, что среди слушателей лекций Ла Барта был и будущий известный писатель Михаил Булгаков. По мнению филолога И. Л. Галинской, «дальние истоки некоторых ассоциаций и аллюзий романа «Мастер и Маргарита» берут свое начало... в том влиянии, которое в начале 900-х годов оказывали на гуманитарные интересы киевской студенческой и гимназической молодежи пользовавшиеся у нее немалой популярностью лекции и семинарские занятия по западноевропейской литературе... Фердинанда Георгиевича де Ла-Барта». По сути, граф стал проводником Булгакова в мир провансальской литературы, исподволь повлияв на рисование образов и сюжетов известных работ Мастера, становление Булгакова как литератора.

В Киеве окончательно определилась область научных интересов Ла Барта - западноевропейская литература начала XIX в. (эпоха романтизма). Тут «он вернулся к исходной точке - к великой школе Веселовского, к строгому методу учителя, оплодотворенному чисто французским чувством формы», - замечал Ветлугин. Отныне «мысленный разговор с французской культурой», по словам П. Заборова, становится неотъемлемой частью его существования. И этому даже создаются условия - в 1904 г. по ходатайству университета Фердинанд Георгиевич отправился в командировку в Париж и Лондон. Результаты этой поездки, плодотворных исканий в книгохранилищах и архивах, как и осмысление литературного опыта минувших поколений, высказаны на страницах книги «Шатобриан и поэтика мировой скорби во Франции в конце XVIII и в начале XIX столетия», cтавшей основой для защиты магистерской диссертации осенью 1906 г. (изначально Ла Барт планировал довольно широкий труд о романтизме в целом). В Киеве также были написаны и изданы некоторые другие работы литературоведа: «Французский классицизм в литературе и в искусстве» (1903), «Беседы по истории всеобщей литературы и искусства» (1903) и пр. Все эти публикации находили своих почитателей из числа местных интеллектуалов, открывавших для себя вслед за Ла Бартом увлекательный и не-

обыкновенно богатый мир южной французской и романской литературы в целом.

Наконец, в 1908 г. увидела свет еще одна его книга - opus magnum Ла Барта «Разыскания в области романтической поэзии и стиля» - базис докторской диссертации, защищенной в 1909 г. в Харьковском университете. И защищенной, надо признать, с величайшим трудом.

Безусловно, тут дело не в каких-либо огрехах рукописи, а как раз в неприятии новизны, с которой ворвался в науку Фердинанд. «Де Ла Барт отстаивал в целом правильную мысль о необходимости при изучении новой и даже новейшей литературы пользоваться теми же методами, что и при изучении древней и средневековой. Критик, приближаясь к нашему времени, не должен становиться публицистом, эстетом и т.д. Он обязан обставаться историком, памятуя, что его первоочередная задача - выяснение генезиса литературных памятников», - указывал один из первых исследователей научного творчества Ла Барта

Д. К. Петров. «В Харькове после защиты его докторской диссертации ректор университета, сырой отсталый хохол, воспитанный на литературе 60-х годов, громко выражал свое возмущение [так Ветлугин некрасиво сыронизировал над Дмитрием Багалием]. В первый раз в истории факультета постановление о предоставлении искомой степени было лишено даже официальных комплиментов». Что тут скажешь? Академический мир умеет мстить «белым воронам».

«Необязательный, непонятный, не ставит зачетов, требует напряжения»

Неприятие старой профессурой «радикала» в литературоведении повлияло на отказ Киевского или Харьковского университетов принять на какую-либо из кафедр «западника». Украина была оставлена ради старой столицы, где Ла Барту все же нашлось место приват-доцента в Московском университете. Невзгоды прежних лет, гложущая организм болезнь сказались на его внешнем виде. Когда «ему исполнилось сорок три года, по наружному виду он мог бы сойти и за шестидесятилетнего. Жутко худой, заросший соловьевской бородой, похожий фигурой и конструкцией конечностей - костлявых, непропорциональных, бессильных, - на рыцаря Ламанчского, кашляющий, харкающий кровью, сгибающийся под кипой книг, любимых лубков (по ним он изучал быт великих войн), старинных гравюр, по-французски красноречивый, по-русски неутомимый спорщик, лишенный каких бы то ни было средств к существованию, обремененный бесчисленными родственниками»; этот портрет дополняла «борода клочьями, метелками, пучками» - таким он врезался в память бывшим московским студентам. Эксцентричный облик Дон Кихота в аудитории дополнял романтический пыл, с которым он принялся бороться со сложившимся в массе материалистическим взглядом на жизнь. И каждый раз, проигрывая бой мельницам, Ла Барт пытался «убедить московского студента, что Веселовский культурней и радостней Михайловского, что кроме земли и воли, прибавочной стоимости и Эрфуртской программы, столовки на Моховой и театра Корш, в мире существуют прекрасные стихи, возможности иной, не коричневой, не надрывной, целостной гармонии». Услышан и понят он был немногими, и потому необязательный лекционный курс провинциала постепенно сузился до кружка почитателей высокого стиля, красоты и изящества в литературе: «аудитория перенеслась в его квартиру, вблизи Собачьей Площадки, десять слушателей стали действительными учениками. Для них де Ла Барт сыграл полностью ту роль, которая в эпоху молодого Гете была предназначена Винкельману. Беседы де Ла Барта возвещали метель, которая могла быть и началом, и концом зимы». И в этом круге единомышленников отношение к Ла Барту было совершенно отличным от большинства студенчества, находившим его «необязательным, непонятным», к тому же «не ставящим зачетов и требующим напряжения». Наоборот, они обнаружили в нем «черты подлинного благородства и терпимости», «увлекательного и поучительного для аудитории» наставника, «отзывчивую и чуткую личность», умевшую «среди самых разнообразных суждений найти зерно истины».

Традиционно уже для себя самого, гонимый нуждой, Фердинанд Георгиевич совмещал работу в университете с чтением лекций на различных курсах (высшие историко-филологические курсы В. А. Полторацкой, народный университет им. А. Л. Шанявского, драматические курсы Н. О. Массалитинова), а также с выступлениями в Обществе славянской культуры, Студенческом обществе искусств и изящной литературы, которое, собственно, и возглавлял, и Обществе любителей российской словесности, где состоял в качестве действительного члена. Результатом преподавательской деятельности стала книга «Беседы по истории всеобщей литературы: Пособие к лекциям» (1914), до сих пор не потерявшая своей актуальности в качестве учебного пособия, почему, собственно, и была переиздана в 2010 и 2015 году. Плодотворной оказалась и публицистическая активность графа, сотрудничавшего с различными периодическими изданиями («Голос Минувшего», «Русская мысль», «Критическое обозрение», «Киевские Новости», «Педагогическая мысль», «Молнии»). Наконец, Ла Барт - автор предисловий к переводам литературных произведений французских авторов Франсуа-Рене де Шатобриана, Поля Бурже и Густава Лансона, изданных в России в 1910-е годы.

Пребывание в живописном дедовском имении в Ольшанах, а затем жизнь в Сумах и Киеве, где чувствовалось дыхание казацкой старины, контакты с деятелями национальной культуры не прошли бесследно для Фердинанда Георгиевича в формировании его украинофильских взглядов. Свидетельством тому служит активное участие графа в Шевченковских днях в Москве по случаю 50-летия со дня смерти Кобзаря, организованных Комитетом по устройству чествования T. Г. Шевченко во главе с академиком, ученым-славистом Федором Коршем (защитник культурных интересов украинского народа в российской академической среде, один из авторов записки «Об отмене стеснений малорусского печатного слова» (1905), действительный член Научного общества имени Шевченко во Львове). Утром 10 марта 1911 г. Комитетом была организована панихида, «отслуженная в «литературной» церкви Большого Вознесения, что у Никитских ворот», где «пел лучший московский частный хор Иванова». Затем в помещении Литературно-художественного кружка состоялось торжественное заседание («билеты были разобраны все без остатка еще задолго до 26-го; многим приходилось отказывать», при том что зрительный зал был рассчитан на тысячу мест), на котором с докладами о личности и деятельности Кобзаря выступили видные российские и украинские ученые. Примечательно, что после открытия заседания Коршем первым обратился к публике с кафедры как раз его коллега по университету Фердинанд Георгиевич. «Промова палка і красиво виголошена» снискала бурное приветствие публики.

О чем же говорил оратор? Без предисловий он сразу затронул вопрос о том, что «и после смерти Шевченко судьба продолжает его преследовать», намекая на ограничение со стороны правительства, наложенные на литературное наследие поэта, из-за чего «земляки Шевченко вынуждены искать места, где совершать по нем тризну». Подобно свободолюбивому казаку, чей прах одиноко покоится в степи, особняком возвышается над Днепром могила поэта, да и сама Украина, развивал далее свою мысль Ла Барт, - в гуще мировых процессов такая себе «вдова-сиротина», которой отказано в праве на самобытность. Однако это неприглядное положение - еще не приговор родине поэта, «ибо только тот народ, который хоть раз на протяжении своей истории боролся за правду жизни, за право счастья и за свободу, который сознает и помнит это, вправе надеяться на лучшее будущее»... Некоторые высказанные в зале мысли граф озвучил и в статье, посвященной Кобзарю, вышедшей в газете «Утро России» как раз в день торжеств.

Не остался равнодушным граф и к событиям Первой мировой войны, остро переживая за мрачное время для обоих своих отечеств - Франции, где он родился, и России, где он вырос в личность и стал крупным ученым. В прессе он публиковал статьи антигерманского содержания, цитируя в них фронтовые письма французских солдат, а в июне 1915 г. даже посетил фронт, откуда «привез кучу новых лубков», после чего «на самые косматые брови надвинул черную бархатную шапочку и замолчал». Замолчал, как оказалось, навечно - поездка вымотала и окончательно ослабила его, истощила нравственные и физические силы. 10 июля 1915 г. Дон Кихота от литературоведения не стало. Посмертным памятником графу (настоящая его могила на Введенском кладбище не сохранилась) стал редактированный им сборник поэзии студенчества, сбор с которого адресовался жертвам войны. В книге нашлось место и стихотворению самого учителя юных литераторов.

Вместо послесловия

Сумские де Ла Барты словно застыли в Средневековье. Освоенный однажды их предками кодекс рыцарской чести стал моральным императивом, порой мало совместимым с правилами жизни в совершенно иной исторической ситуации. Отсюда - их неумение адаптироваться к реалиям рыночного общества, какая-то беспомощность в области предпринимательства, негибкость в отношении вышестоящих, отсутствие оборотистости, приспособленчества и карьеризма («де Ла Барт не удался. Вот так просто: имелось все - талант, энергия, веселый нрав, а жизнь заупрямилась и сделала кислое лицо», Ветлугин). С иной стороны, это как раз образует привлекательную сторону титулованной фамилии, кредо которой оставалось сохранять полезность обществу. Например, отстаивать честь страны на поле брани и учить юношество, как это выходило у Георгия Петровича, служить высоким идеалам (отечеству, «прекрасной даме», музе литературы). Ветлугинское сравнение Фердинанда с Дон Кихотом, образ которого служил однажды объектом исследования в киевский период его научного творчества, неслучаен. Его познание литературы, секретов древних и новых языков, богоискание, тренировка тонкости восприятия действительности позволили ему пророчески предречь гибель современного ему мира, страшных и мучительных испытаний, способных отвлечь человечество от главного, насущного и самого верного: «Россия кончилась, больше в ней делать нечего. Помните у Рембо - me voici sur la plage armoricaine! [Вот я на армориканском взморье]. Boт и мы добрались до этого plage armoricaine». В этом смысле исход Ла Бартов в канун революционного лихолетья «своевременен» и даже спасителен для них самих (супруга Фердинанда Людвига-Елена, некогда окончившая высшие женские курсы, артистка театра в Москве, которая бог весть как справляясь с испытаниями, выпавшими на ее долю после революции, в 1930-е годы стала машинисткой лесозавода, а затем «карающий меч революции», невзирая на пролетарское упрощение графини, неминуемо поразил и ее). Но и из того времени Ла Барты дружески нам протягивают руку. Фердинанд продолжает служить своему делу, обретя новых своих читателей, сдувших наконец пыль с его книг. Прочтения заново ожидает и Мария Маро. И это, конечно, случится в ближайшее время. Свет идеалов добра, творческого, вдохновенного и честного отношения к делу, искреннего восхищения прекрасным не может просто раствориться и исчезнуть. Ведь это как раз и есть та светлая половина мира, где нам хотелось бы жить.

Дмитрий Кудинов