Женщина, вобравшая в себя ХХ век

110-летие писательницы Нины Берберовой 8 августа могут почтить три страны: Россия, из которой она вынуждена была спасаться, Франция, спасшая, но не полюбившая ее, и Америка, в которой страна и писательница пришлись друг другу впору. Именно здесь она написала свою единственную великую книгу - «Курсив мой». А в 1921-м ослепительная, несмотря на голод и разруху, красавица-поэтесса, ставшая самой короткой любовью Гумилева, успела проводить в последний путь и Блока, который для нее всю жизнь оставался главным поэтом эпохи. В эмиграцию ее увез Владислав Ходасевич, сформулировавший перед молоденькой женой их задачу так:

«Быть вместе и уцелеть»

Сначала был Берлин. Именно здесь началась формироваться русская эмиграция. Они встретили петербургских и новых знакомых: Андрея Белого, молодого Набокова, Эренбурга, Цветаеву... В то время Ходасевич был близок с Горьким, и молодая семья долго жила под его кровом в Сорренто. В фонтанирующем идеями и людьми доме Нина познакомилась с баронессой Будберг, секретарем и возлюбленной Горького, позднее женой Герберта Уэллса, которую много позже как русскую «Мату Хари» описала в романе «Железная женщина». «Мы все были обмануты Мурой. Она лгала, конечно, не как обыкновенная мифоманка или полоумная дурочка. Она лгала обдуманно, в высшем свете Лондона ее считали умнейшей женщиной своего времени. Но ничего не давалось ей само, без усилий, благодаря слепой удаче. Чтобы выжить, ей надо было быть зоркой, ловкой, смелой и с самого начала окружить себя легендой...» Возможно, и она сама чему-то научилась у «железной женщины» - но себя уже тогда иногда называла «чугунной».

«Он боится мира, а я не боюсь. Он боится будущего, а я к нему рвусь. Он боится нищеты... и обид... Он боится грозы, толпы, пожара, землетрясения. Он говорит, что чувствует, когда земля трясется в Австралии, и правда: сегодня в газетах - о том, что вчера вечером тряслась земля на другом конце земного шара... Он болеет, он падает духом, - пишет о муже (любимом!) Берберова. - Он говорит, что высыхает и не может писать стихи. Ему нужен кто-то, кому он может пожаловаться, сказать о своих снах и страхах - он раздавлен ими, и он перекладывает их на меня...»

Ходасевич - большой поэт. Его взлеты, паденья - все в руках Божьих: «не я, но мною», в то время как его спутница - решительная сторонница активного залога, причем с самого раннего детства: «Я смахнула руку (матери) и глубоко вздохнула, словно стащила со своего лица подушку, пытавшуюся меня задушить. От чего, от каких ужасов и страхов, видений и катастроф, от каких обид, болезней и печалей хотят защитить меня? Я готова к ним, я жду их, я рвусь к ним». Страхи? От них необходимо избавляться. Прошлое? «Я не умею любить прошлое ради его «погибшей прелести»... Дом? Уют? «Психология гнезда мне омерзительна, и я всегда сочувствую тому, кто бежит из гнезда...» Эти четкие формулировки - ее приговор своему вечно страждущему спутнику. В конце концов она уйдет от него. Но пока они - уже в Париже - вместе и оба зарабатывают литературным трудом.

«Я не в изгнанье -я в посланье»

Умная, острая, наблюдательная, Нина Берберова стала блистательной журналисткой главной русской парижской газеты. Ее отличием от основной массы эмиграции было то, что она не оплакивала погибшей родины, не выживала - она жила и, как вспоминала впоследствии, «печатала рассказы и даже стихи, кинокритику, хронику советской литературы... а летом заменяла уехавшую в отпуск машинистку». Правнучка по матери тверского помещика, послужившего для соседа-писателя Гончарова прототипом Обломова, Обломовым не была ни дня. Рассказы «Биянкурские праздники», романы «Последние и первые», «Повелительница» были о том, что молодая писательница видела вокруг себя: о судьбах бывших деникинских и врангелевских солдат и офицеров, которые работали на автозаводе Рено, открывали сапожные лавки и красильни, об их женщинах...

Чуть ли не первой Берберова почувствовала и то давление, которое в годы нэпа стали оказывать на выходцев из России большевистские органы, развернувшие деятельность по «ловле» и возвращению в СССР заблудших. Именно этой «руке Москвы» пытаются противостоять герои романа «Последние и первые».

А литературные биографии - эссе о Блоке, «Бородин», «Чайковский, история одинокой жизни» - имели особенный успех и принесли ей мировую славу, но позже. Берберова не переставала писать и стихи - не смущаясь соседством Цветаевой, Ходасевича, Георгия Иванова... И что же? Две строчки именно ее стихов стали символом первой русской литературной эмиграции. «Я говорю: я не в изгнанье, Я не ищу земных путей, Я не в изгнанье, я - в посланье, Легко мне жить среди людей». Она хотела занять и заняла свое место в кругу писателей, поэтов, философов, ставших частью культуры ее времени, ее ХХ века, - с которым она так стремилась идти в ногу.

«Курсив мой»

«Почти 90-летняя женщина с полными живости узко разрезанными глазами... молодо пружиня на стройных ногах, легко поднялась на сцену и дала двухчасовой урок словесного фехтования в грациозном стиле петербургских и парижских эмигрантских салонов перед залом, где, казалось, все искрило от энтузиазма первых лет перестройки - это была Москва 1989 года...»

В ХХ веке не было знаменитости, будущей или состоявшейся, с которой бы Нина Берберова разминулась на своем пути. В конце этого пути был не менее триумфальный приезд на родину - и восторги уже наших знаменитостей. «Мисс Серебряный век» назвал ее Вознесенский, эссе «Одинокая умница» написал Евтушенко (выше - это его начало). Возвращение ознаменовалось изданием огромными, неведомыми загранице тиражами ее книг и бесконечными встречами: в родном когда-то городе Нину Берберову больше всего интересовали люди. По два-три часа без передыху Нина Николаевна читала, отвечала на вопросы, завораживая зал ясностью ума и красотой русской речи. Всех, конечно, волновал «Курсив». «Как Вам пришла идея назвать книгу «Курсив мой»? - спрашивали ее. «Не знаю. Это вышло само собой. Наверное, потому, что я обычно подчеркиваю сама, а не оставляю подчеркивание читателю», - отвечала она.

Она начала писать его в 60-е. После стольких биографий, исследования о русском масонстве «Люди и ложи», написанном благодаря знакомству с Керенским, нельзя было не приступить к автобиографии. И произошло чудо. Из-под пера Нины Берберовой, которая всегда говорила о своей нелюбви к пережевыванию прошлого («Кому нужны мертвецы? Только мертвецам»), полилось живое повествование о тех, среди кого протекали ее дни, годы, жизнь. Окрашенное, разумеется, то трезвым юмором, то жестким неприятием, то снисходительностью никогда ничем не болевшего человека. Например, о Бунине: «Характер у него был тяжелый, домашний деспотизм он переносил и в литературу. Он не то что раздражался или сердился, он приходил в бешенство и ярость, когда кто-нибудь говорил, что он похож на Толстого или Лермонтова, или еще какую-нибудь глупость. Но сам возражал на это большей нелепицей:

- Я - от Гоголя. Никто ничего не понимает. Я из Гоголя вышел.

Окружающие испуганно и неловко молчали. Часто бешенство его переходило внезапно в комизм, в этом была одна из милых его черт.

- Убью! Задушу! Молчать! Из Гоголя я!

В такое бешенство, если не большее, приводили его и разговоры о современном искусстве. С Буниным нельзя было говорить о символистах, о Блоке, о русской политике, о смерти, о романах Набокова...» О Набокове, лично ей несимпатичном, с восхищением: «Мы все, всей нашей тяжестью, удачники (если таковые есть) и неудачники (целая дюжина), висим на нем. Все мое поколение им оправдано. Жив Набоков, значит, жива и я!»

О Европе 1920-30-х годов: «бездарность политиков», «левый дрейф «культурных людей»... Поразительно, но это уживается у Берберовой со страстным желанием соответствовать «духу времени». Так что «старомодными» были не только Горький, Бунин, Зайцев и Мережковский, но и сам Ходасевич... И трудно не согласиться с еще одним нашим современником, писателем Дмитрием Быковым, что многие ее оценки «сильно напоминают те учебники истории, о которых в гениальном фильме «Доживем до понедельника» говорил старый учитель: «Такое чувство, что в истории орудовала компания двоечников». Гумилев не чувствовал собеседника, выглядел старым и тяжеловесным. Пастернак себя не сознавал, был «несозревшим» человеком, не созрел и до конца жизни... Не сознавал себя и Белый, больной, запутанный, ломающийся; и Цветаева своим дурным характером вечно сама себе все портила; и Горький все время врал, лукавил, и повторялся, и говорил банальности, и любил славу... Гиппиус оторвалась от реальности, лунатически бредила наедине с собой... Все писатели чего-то главного о себе и жизни не знают, отсюда и все их проблемы. А я вот знаю и, как видите, очень хорошо себя чувствую... Тут и корень, пожалуй: ее главная книга, «Курсив», - это действительно воспоминания здоровой о больных. Она понимает, что болезнь, впрочем, высокая, что общение со всей этой публикой было для нее праздником, но уж очень они все мало способны к самосознанию и самоизменению.

Меньше всего мне хотелось бы глумиться. Берберова многим помогла - Георгию Иванову, Бунину, Зайцеву, несчастной Ольге Марголиной, вдове Ходасевича, так страшно погибшей в лагере... И уж конечно, куда приятнее видеть перед собой старуху железную, бодрую, следящую за собой, нежели руину. Приятно иметь дело с человеком дисциплинированным, не любящим и не умеющим никого собою обременять. Последняя красавица Серебряного века на редкость обаятельна и в общении.

Но ведь мы не о собственно человеческой ипостаси Нины Николаевны Берберовой сейчас говорим. Мы говорим о свидетеле времени, об авторе «Курсива», о современнице величайших поэтов и омерзительнейших событий, и человек, который столь успешно прошел через грозы XX века, не может не вызывать восхищения, смешанного с подозрением: почему этот век так пришелся тебе впору?..

В мировой литературе (которая, слава Богу, совсем не то же самое, что история этой мировой литературы) все те нищие, больные, полусумасшедшие, часто пьяные люди, которым Берберова снисходительно помогала и которые казались ей вечными детьми, будут стоять недосягаемо высоко. Все их ссоры между собой забудутся. Останутся тексты, и они окажутся важнее любых незрелостей, комплексов и маний».

Но останется и «Курсив» - какой же текст без курсива, всегда манящего возможностью заглянуть за его край, постичь написанное между строк?..

Подготовила Людмила Гриневич

Приєднуйтесь до нас у соцмережах та оперативно отримуйте найважливіші новини:

💙Telegram

💛Facebook

Битва за историческую справедливость

30 июля состоялась реконструкция сражения на р.Сейм

На живописных берегах Сейма 28-31 июля ожила история - строились полевые лагеря, работали люди в советской и немецкой военной форме, рокотали двигатели автомобилей и мотоциклов времен войны, раздавались взрывы и выстрелы.

Все...

эта неделЯ в истории

В одну неделю в России окончился Серебряный век и полную скорость набрал век железный. Европа сказала «прощай» Священной Римской империи. Китай объявил «культурную революцию» (на деле - массовые репрессии). А поэты предупреждали!..

3 августа

1921 (90 лет) - Петроградскими чекистами...