Довлатов: Улыбка разума
«Бог дал мне именно то, о чем я всю жизнь его просил, - Он сделал меня рядовым литератором. Став им, я убедился, что способен на большее. Но было поздно. У Бога добавки не просят».
Так говорил о себе Сергей Довлатов - один из самых ярких представителей третьей волны русской эмиграции и из самых читаемых современных русских писателей во всем мире. Рядовым литератором Довлатов, конечно, не был. Сам он свою позицию в литературе определял как позицию рассказчика, избегая называть себя писателем: «Рассказчик говорит о том, как живут люди. Прозаик - о том, как должны жить люди. Писатель - о том, ради чего живут люди».
В эссе, написанном на первую годовщину его смерти, обожаемый Довлатовым Иосиф Бродский замечал: «Тон его речи воспитывает в читателе сдержанность и действует отрезвляюще: ВЫ становитесь ИМ, и эта лучшая терапия, которая может быть предложена современнику, не говоря - потомку».
Полный жизни красавец-гигант умер еще раньше, чем его почти ровесник Бродский. 24 августа 1990 года он упал на раскаленной улице Нью-Йорка, десяти дней не дожив до своего сорок девятого дня рождения.
Дар органического беззлобия
(отрывки из интервью Виктору Ерофееву)
В.Ерофеев: Расскажите немного о себе. Где вы жили до отъезда?
Довлатов: Я родился в 41-м в эвакуации, в Уфе. С 1945 года жил в Ленинграде, считаю себя ленинградцем. Жил в Таллинне, работал в эстонской партийной газете… Вообще-то мать у меня армянка, отец еврей. Когда я родился, они решили, что жизнь моя будет более безоблачной, если я стану армянином, и я был записан в метрике как армянин. А затем, когда пришло время уезжать, вьыснилось, что для этого необходимо быть евреем. Став евреем в августе 1978 года, я получил формальную возможность уехать,
...Я долго думал, как можно сформулировать мою национальную принадлежность, и решил, что я русский по профессии.
- В России удавалось что-то писать, кроме чистой журналистики?
- Еще как! Журналистом я стал случайно. А потом, потеряв честь и совесть, написал две халтурные повести о рабочем классе. Безусловно, ничтожные произведения. Есть люди, у которых разница между халтурой и личным творчеством не так заметна. А у меня, видимо, какие-то другие разделы мозга этим заняты. Если я делаю что-то заказное, пишу не от души, то это очевидно плохо.
- Значит, у вас как у писателя жизнь сложилась не лучшим образом?
- Это была какая- то невероятная смесь везения и невезения. С одной стороны, казалось бы, полное невезение - меня не печатали. Я не мог зарабатывать литературным трудом. Я стал психом, стал очень пьющим. Меня окружали такие же спившиеся непризнанные гении. С другой стороны, куда бы я ни приносил свои рассказы, я всю свою жизнь слышал только комплименты. Никогда никто не выразил сомнения в моем праве заниматься литературным трудом.
- И тогда возникло желание бежать?
- Не то что желание - просто со всех сторон сошлись обстоятельства... У меня года за полтора до отъезда начались публикации на Западе, и это усугубляло положение. Выгнали из одного места, из другого, потом я охранял какую-то баржу на Неве, вмерзшую в лед... Короче говоря, началась невозможная жизнь. Представьте себе - в Ленинграде ходит такой огромный толстый дядя, пьющий. Печатается в «Континенте», участвует в литературной жизни, знаком с Бродским. Шумно везде хохочет, ведет вздорные антисоветские разговоры и настоятельно всем советует следовать его примеру. И «им» стало очевидно: надо либо сажать, либо высылать...
- Вы заранее выбрали Америку?
- Да. Не скажу, что я был большим америкоманом, но я об Америке знал больше, чем о какой-либо другой стране. Я всегда любил джаз. Как ни странно, я любил американское кино… Как все нормальные молодые люди моего возраста, я любил Хемингуэя. И вообще американскую прозу - это была единственная литература, о которой я мог сказать, что я ее, хоть поверхностно, но знаю. И, кроме того, я знал нечто очень важное для меня - что в любой другой стране, скажем, в Европе, я буду иностранцем. Нью-Йорк - это филиал земного шара... Так что я знал, что там буду чувствовать себя хорошо.
- И чем же начали заниматься?
- А ничем. Такой традиционный эмигрантский вариант в ту пору - жена работает, а муж, лежа на диване, в манере Васисуалия Лоханкина строит планы и задумывается о судьбах демократии. Эмиграция показала, что наша женщина гораздо более жизнеспособна, чем мужчина. Моя жена тоже нашла работу, превратилась в наборщицу, а я несколько месяцев валялся на диване и читал, И еще чего-то писал, но это была такая вяло текущая болезнь - есть карандаш, почему бы и не пописать...
Потом возникла идея создать газету. Вокруг ошивались бывшие журналисты, и мы решили это делать вместе. В результате мы раздобыли 16 тысяч долларов, и с этого началась еженедельная газета «Новый американец», 48-страничная. Это была самая толстая русскоязычная газета на земле - по объему в каждый номер можно было вколотить «Капитанскую дочку» Пушкина. Она существовала два года.
- Что вы сами скажете о себе как о писателе?
- Не думайте, что я кокетничаю, но я не уверен, что считаю себя писателем. Я хотел бы считать себя рассказчиком. Это не одно и то же. Писатель занят серьезными проблемами - он пишет о том, во имя чего живут люди, как должны жить люди. А рассказчик пишет о том, КАК живут люди. Мне кажется, у Чехова всю жизнь была проблема, кто он: рассказчик или писатель?
- А что вы делаете на радио «Свобода»?
- Я не журналист по духу. Меня не интересуют факты, я путаю, много вру, я не скрупулезный, не энергичный, короче - не журналист. И, оказавшись в эмиграции, я внедрил такой жанр: «Довлатов разглагольствует о чем придется». И кто-то слушает, кому-то нравится...
Вообще, если бы так случилось, что я заработал бы большие деньги, я бы, наверное, прекратил журналистскую деятельность. Я бы и литературную деятельность тоже прекратил. Я бы лежал на диване, создавал какие-то организации, объездил весь мир, помогал бы всем материально, что, между прочим, доставляет мне массу радости.
- Получается, что ваша литературная деятельность не слишком серьезна?
- Раньше я к ней относился с чрезмерной серьезностью, считал, что это моя жизнь. Всем остальным можно было пренебречь, можно было разрушить семью, отношения с людьми, быть неверующим, допускать какие-то изъяны в репутации, - но быть писателем. Это было все. Сейчас я стал уже немолодой, и выяснилось, что ни Льва Толстого, ни Фолкнера из меня не вышло, хотя все, что я пишу, публикуется. И на передний план выдвинулись какие-то странные вещи: выяснилось, что у меня семья, что брак - это не просто факт, это процесс. Выяснилось, что дети - это не капиталовложение, не объект для твоих сентенций и не приниженные существа, которых ты почему-то должен воспитывать, будучи сам хрен знает кем, а что это какие-то божьи создания, от которых ты зависишь, которые тебя критикуют и с которыми ты любой ценой должен сохранить нормальные человеческие отношения. Это оказалось самым важным.
Из воспоминаний современников
о Довлатове
Иосиф Бродский: «…Не думаю, что Сережина жизнь могла быть прожита иначе; думаю только, что конец ее мог быть иным, менее ужасным. Столь кошмарного конца - в удушливый летний день в машине «скорой помощи» в Бруклине, с хлынувшей горлом кровью и двумя пуэрториканскими придурками в качестве санитаров - он бы сам никогда не написал: не потому, что не предвидел, но потому, что питал неприязнь к чересчур сильным эффектам.
От горя, повторяю, защищаться бессмысленно. Может быть, даже лучше дать ему полностью вас раздавить - это будет, по крайней мере, хоть как-то пропорционально случившемуся... Сама память о нем и поможет вам распрямиться. Тем, кто знал Сережу только как писателя, сделать это, наверно, будет легче, чем тем, кто знал и писателя, и человека, ибо мы потеряли обоих. Но если нам удастся это сделать, то и помнить его мы будем дольше - как того, кто больше дал жизни, чем у нее взял».
Анатолий Найман: «…Когда началось наше настоящее знакомство, он был женат на красавице - настоящей, а не из тех, которых большее или меньшее число знакомых называют так по негласной договоренности. Когда они шли по Невскому, оглядывались все, даже старики и старухи с затрудненными двигательными функциями. Он производил впечатление человека, которому доступно все, чего он ни пожелает: любая дружба, любая ответная влюбленность, свобода, деньги, элегантный костюм, беспредельная сила, любой талант. В действительности, однако, дела обстояли не так роскошно. Денег практически не было, влюблялись не только в него, друзьями становились, пусть на несколько дней, люди, которых он не знал по имени. Даже сила оказывалась достаточной лишь для перемещения в пространстве одного его могучего тела, и когда он помогал переезжать на новую квартиру моему брату, в ход пошли валидол и система длительных перекуров...
Главный его талант был - гармоничность натуры. Его числитель, то есть представление о себе, был почти равен знаменателю, то есть его способностям. В этой цельности тоже была гармония».
Сергей Довлатов:
«Юмор - инверсия здравого смысла. Улыбка разума…»
Сильные чувства - безнациональны. Уже одно это говорит в пользу интернационализма. Радость, горе, страх, болезнь - лишены национальной окраски. Не абсурдно ли звучит: «Он разрыдался, как типичный немец»?!
Окружающие любят не честных, а добрых. Не смелых, а чутких. Не принципиальных, а снисходительных. Иначе говоря - беспринципных.
Россия - единственная в мире страна, где литератору платят за объем написанного. Не за количество проданных экземпляров. И тем более - не за качество. А за объем. В этом тайная, бессознательная причина нашего катастрофического российского многословия. Допустим, автор хочет вычеркнуть какую-нибудь фразу. А внутренний голос ему подсказывает: «Ненормальный! Это же пять рублей! Кило говядины на рынке...»
После коммунистов я больше всего ненавижу антикоммунистов.
Мучаюсь от своей неуверенности. Ненавижу свою готовность расстраиваться из-за пустяков. Изнемогаю от страха перед жизнью. А ведь это единственное, что дает мне надежду. Единственное, за что я должен благодарить судьбу. Потому что результат всего этого - литература.
Персонажи неизменно выше своего творца. Хотя бы уже потому, что не он ими распоряжается. Наоборот, они - им командуют.
Вариант рекламного плаката: «Летайте самолетами Аэрофлота!» И в центре - портрет невозвращенца Барышникова.
Семья - это если по звуку угадываешь, кто именно моется в душе.
Возраст у меня такой, что, покупая обувь, я каждый раз задумываюсь: «Не в этих ли штиблетах меня будут хоронить?»
Подготовила Людмила Гриневич
Приєднуйтесь до нас у соцмережах та оперативно отримуйте найважливіші новини:
Туфлі на низькому каблуку: елегантність, яку зручно носити щодня
Не кожна пара туфель має вимагати особливої нагоди. Іноді найцінніше взуття в гардеробі - це саме те, яке виглядає акуратно, додає образу жіночності, але не змушує рахувати кроки до кінця дня. Туфлі на низькому каблуку добре підходять для міста...
UPG продовжує розширювати мережу: чергова АЗС розпочала роботу на Сумщині
Мережа АЗС UPG надалі розвиває автозаправну інфраструктуру Сумщини, інвестуючи у її відновлення. Компанія відкрила ще одну АЗС в місті. Нова станція вже працює за адресою: м. Суми, просп. Лушпи 6/2 Станція пройшла технічну підготовку перед запуском: очищення резервуарів, оновлення обладнання та перевірку точності наливу...
Наші читачі дуже часто запитують, де саме, в яких торгових точках можна знайти тижневик «Ваш шанс»? Щиро раді зацікавленістю у виданні і надаємо вичерпний перелік місць, де реалізують газету.
